Передача встать суд идет

Встать, Суд идёт! (о необходимости и целесообразности стоять суду и в суде) (Коцубин Ю.М.)

Дата размещения статьи: 12.12.2015

Коцубин Юрий Михайлович

Судья Черкесского городского суда Карачаево-Черкесской Республики

Довольно часто участвующие в судебных процессах лица и иные граждане, присутствующие в зале судебных заседаний, встают не только тогда, когда судьи входят в зал судебного заседания, но и когда судьи выходят из зала, удаляясь, например, в совещательную комнату или закончив судебное заседание.

В этой связи следует заметить, что согласно ч.1 ст.158 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации[1] (ГПК) все присутствующие в зале судебного заседания должны вставать только при входе судей в зал. Что касается вставания при выходе судей из зала, то этот вопрос каждый присутствующий в зале судебного заседания волен решать сам, по своему усмотрению, исходя из местных традиций и обычаев, особенностей своего воспитания, степени уважения к суду, состояния здоровья и других субъективных факторов. И если гражданин, находящийся в зале судебного заседания, не желает вставать, когда судьи встают и выходят из зала, то он с чистой совестью и на законных основаниях может оставаться в сидячем положении, поскольку ни ГПК, ни какой-либо иной закон или другой нормативно-правовой акт не возлагают на граждан обязанность вставать при выходе судей из зала судебного заседания.

Не должны вставать при выходе судей из зала судебного заседания и лица, присутствующие в судебном заседании по уголовному делу, поскольку в соответствии с ч.1 ст.257 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации[2] (УПК) все присутствующие в зале судебного заседания встают только при входе судей.

Такое же правило установлено в отношении судебных заседаний в арбитражных судах. Согласно ч.1 ст.154 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации[3] (АПК) при входе судей в зал судебного заседания все присутствующие в зале встают.

Толковать расширительно содержащееся в вышеназванных кодексах словосочетание «при входе судей в зал» и понимать его как «при входе судей в зал и выходе судей из зала» нет никаких правовых оснований.

Обязанность присутствующих в зале судебного заседания вставать при удалении судей для принятия судебного акта в настоящее время предусмотрена только в ч.5 ст.144 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации[4] (КАС), введённого в действие с 15 сентября 2015 года. При этом в силу ч.5 ст.144 КАС при рассмотрении административных дел присутствующие в зале лица должны вставать только в том случае, если судьи удаляются для принятия судебного акта. Следовательно, в остальных случаях удаления судей из зала судебного заседания (например, после объявления судом перерыва или определения об отложении судебного разбирательства) вставать никто не обязан. Представляется, что различный подход законодателя к столь незначительному, на первый взгляд, вопросу может внести в судебные процессы некоторую неразбериху.

Второй неурегулированный процессуальными законами вопрос касается того, нужно ли самим судьям стоять при оглашении решений и определений по гражданским и административным делам.

Буквальное и системное толкование норм федерального законодательства позволяет сделать вывод о том, что при рассмотрении гражданских и административных дел судьи не обязаны стоять во время оглашения (объявления) своих решений и определений.

Как указано в ч.1 ст.158 ГПК, объявление решения суда, а также объявление определения суда, которым заканчивается дело без принятия решения, все присутствующие в зале заседания выслушивают стоя. Согласно ч.2 ст.144 КАС объявление решения суда, а также объявление определения суда, которым заканчивается производство по административному делу в случае, если решение не принято, присутствующие в зале судебного заседания выслушивают стоя.

На мой взгляд, ключевыми фразами в ч.1 ст.158 и в ч.2 ст.144 КАС являются три: 1) объявление решения (определения) суда; 2) присутствующие в зале заседания; 3) выслушивают стоя.

Как видно, в ч.1 ст.158 ГПК все лица разделены на две категории, а именно на самих судей, которые объявляют судебный акт, и на тех, кто присутствует в зале и выслушивает объявляемый судьями судебных акт. Такое же разделение содержится в ч.2 ст.144 КАС. К присутствующим в зале лицам, которые выслушивают судебный акт, относятся как лица, участвующие в деле (участники процесса), так и «посторонние» лица, так называемые «слушатели», которые в ч.1 ст.144 КАС названы иными присутствующими в зале судебного заседания гражданами.

При этом об обязанности стоять говорится только в отношении тех лиц, которые выслушивают решение или определение суда. О том, что решение или определение объявляется судьями стоя, ни в ч.1 ст.158 ГПК, ни в ч.2 ст.144 КАС ничего не сказано. Вряд ли председательствующего в процессе судью можно отнести к лицам, выслушивающим судебное постановление, поскольку он его не выслушивает, а оглашает (объявляет), зачитывая текст. Применительно к ч.1 ст.158 ГПК и ч.2 ст.144 КАС судью, оглашающего (объявляющего) судебное решение или определение, нельзя отнести ни к участникам процесса (лицам, участвующим в деле), ни к присутствующим в зале судебного заседания гражданам.

Согласно ч.2 ст.158 ГПК участники процесса обращаются к судьям со словами: «Уважаемый суд !», и свои показания и объяснения они дают стоя. Отступление от этого правила может быть допущено с разрешения председательствующего. Схожие положения содержатся в ч.3 ст.144 КАС, согласно которой участники судебного разбирательства обращаются к суду со словами: «Уважаемый суд», а к судье – «Ваша честь», дают свои показания и объяснения суду, задают вопросы лицам, участвующим в деле, и отвечают на вопросы стоя. Отступление от этого правила может быть допущено с разрешения председательствующего в судебном заседании судьи.

Очевидно, что под участниками процесса в ч.2 ст.158 ГПК понимаются лица, участвующие в деле, перечень которых определён в ст.34 ГПК (стороны, третьи лица, прокурор, лица, обращающиеся в суд за защитой прав, свобод и законных интересов других лиц или вступающие в процесс в целях дачи заключения, заявители и другие заинтересованные лица по делам особого производства и по делам, возникающим из публичных правоотношений). Равным образом, участниками судебного разбирательства по смыслу ч.3 ст.144 КАС признаются лица, перечисленные в ст.37 КАС (стороны, заинтересованные лица, прокурор, органы, организации и лица, обращающиеся в суд в защиту интересов других лиц или неопределённого круга лиц).

В соответствии с ч.5 ст.158 ГПК и ч.1 ст.144 КАС участники процесса (судебного разбирательства) и все иные присутствующие в зале судебного заседания граждане обязаны соблюдать установленный в судебном заседании порядок.

Вряд ли можно признать, что при коллегиальном рассмотрении дела один из судей должен обращаться к председательствующему судье стоя и со словами «Уважаемый суд!», поскольку он и сам входит в состав уважаемого суда. Ещё труднее представить себе судью, нарушающего установленный порядок в судебном заседании. Следовательно, председательствующий в судебном заседании судья в смысле, используемом в ст.158 ГПК и ст.144 КАС, не является ни участником процесса (судебного разбирательства), ни гражданином, присутствующим в зале судебного заседания. Соответственно, требование о необходимости выслушивания решений и определений суда стоя на самих судей не распространяется.

Всё вышеизложенное в полной мере касается и судебных заседаний арбитражных судов, поскольку содержание ст.154 АПК практически идентично содержанию ст.158 ГПК и ст.144 КАС.

Если бы законодатель возложил на судей, рассматривающих гражданские и административные дела, и на судей арбитражных судов обязанность выслушивать свои решения и определения стоя, то он бы в ч.1 ст.158 ГПК, в ч.2 ст.144 КАС и в ч.1 ст.154 АПК указал бы примерно так, как об этом указано в ч.1 ст.310 УПК, согласно которой все присутствующие в зале судебного заседания, включая состав суда, выслушивают приговор стоя. Пользуясь случаем, замечу, что применительно к выслушиванию постановлений по уголовным делам подобного требования УПК не содержит. И хотя решения, равно как и приговоры, выносятся именем Российской Федерации, представляется, что для применения положения ч.1 ст.310 УПК по аналогии к гражданскому и арбитражному процессам оснований не имеется, поскольку в отношении судебного заседания по гражданским и административным делам, а также по делам, рассматриваемым арбитражными судами, имеется собственное, непосредственное и довольно подробное регулирование, без каких-либо пробелов в данном вопросе.

Подводя итог вышеизложенному, хотелось бы предложить законодателям и лицам, наделённым правом законодательной инициативы, рассмотреть вопрос об унифицировании процессуального законодательства, а также о таких изменениях УПК, ГПК, КАС и АПК, которые позволили бы и судьям, и всем другим участникам судопроизводства при оглашении (объявлении) и выслушивании судебных актов (приговоров, решений, определений, постановлений) пребывать в сидячем положении, а обязанность вставать сохранить только при оглашении (объявлении) вводной и резолютивных частей судебных актов, выносимых именем Российской Федерации. С этой целью, например, можно было бы предоставить суду право оглашать не полные тексты приговоров по уголовным делам, а только их вводные и резолютивные части, с одновременным или отсроченным на незначительное время вручением участвующим в деле лицам полных текстов мотивированных актов. Такой подход к данному вопросу вряд ли привёл бы к нарушению чьих-либо прав и охраняемых законом интересов.

Ни для кого не секрет, что в судах рассматривается довольно много сложных, многоэпизодных, многотомных дел, с большим количеством лиц, участвующих в деле. На оглашение итоговых решений и приговоров по таким делам уходят дни, а иногда недели, что вряд ли можно признать оправданным с точки зрения процессуальной экономии. При этом длительное, по несколько часов в день, стояние судей, секретарей, истцов, ответчиков, прокуроров, потерпевших, подсудимых, других лиц, участвующих в деле, и просто слушателей представляется несколько странным, тем более, если в это время судья не объявляет суть итогового решения, а излагает требования истцов либо возражения ответчиков и третьих лиц или обстоятельства совершения преступления (зачастую очень подробно, во всех деталях). Не совсем понятно, для чего, с какой целью необходимо выслушивать стоя повествование судьи о том, каким способом и с помощью каких орудий было совершено преступление, о том, какие показания в ходе следствия и в суде дали подсудимые, потерпевшие и свидетели, какие установлены обстоятельства, смягчающие и отягчающие ответственность, и т.д. ?

Убеждён в том, что уважение общества к суду, закону и государству, именем которого судами выносятся приговоры и решения, можно и нужно прививать другими способами и средствами, а не понуждением зачитывать и выслушивать судебные акты стоя, независимо от необходимого для этого времени.

Литература / использованные источники

  1. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации // ИПС КонсультантПлюс.
  2. Кодекс административного судопроизводства // ИПС КонсультантПлюс.
  3. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации // ИПС КонсультантПлюс.
  4. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации // ИПС КонсультантПлюс.

Ю.М.Коцубин

[1] «Собрание законодательства РФ», 18.11.2002, № 46, ст. 4532

Передача встать суд идет

Сомов Евгений

СУД ИДЕТ — ПРОШУ ВСЕХ ВСТАТЬ!

Какие сны видят люди в ночь перед судом? Я, например, никаких снов в эту ночь не видел. Суд меня не пугал, он был как бы освобождением от ада следствия. При этом я знал, что советский политический суд — чистая формальность. Следователь Сычев как-то объяснил мне: «Приговор выносим мы — судьи лишь его подписывают». Точнее не скажешь.

Я много читал о политических процессах XIX века, речи выдающихся адвокатов Плевако, Скабичевского, Афанасьева восхищали меня. Особое впечатление произвел процесс Веры Засулич, когда, несмотря на ее выстрел в царского сановника, русский суд присяжных вынес оправдательный приговор. Понятно, что все это было тогда, а сегодня это не имеет никакого отношения к советскому суду. О нем я знал лишь по рассказам бывших узников, которых на свободе можно было встретить очень редко, или по таким книгам, как «Протоколы процесса по делу правого троцкистско-бухаринского блока». Эту книгу я как-то случайно обнаружил в местной библиотеке и прочел от корки до корки. Этот процесс был большим театральным представлением для иностранной прессы, миру хотели доказать, что и в Советском Союзе происходит объективное и независимое судебное расследование. Главным государственным обвинителем на нем был Вышинский: ренегат из бывших русских присяжных поверенных, одна из самых омерзительных фигур советской номенклатуры. Вслед за кровавыми судьями Французской Революции 1789 года он был создателем так называемого советского классового правосудия, по которому самооговор обвиняемого принимается судом как важнейшее и достаточное для обвинения свидетельское показание. Таким образом, следователям КГБ достаточно было с помощью «активных методов» добиться от своей жертвы подписи под обвинительным протоколом, и для суда этого оказывалось достаточно, чтобы вынести суровый приговор.

Майор Тенуянц как-то мне заявил, что гражданский суд для меня есть еще большая милость, так как такие дела, как наше,

рассматриваются обычно военным трибуналом или вообще заочно и без свидетелей Особым совещанием при Верховном Суде СССР. Нас же собиралась судить выездная сессия Областного Суда Кокчетавской области Казахской ССР. Почему это еще «выездная»? Дело в том, что суд должен был быть закрытым, то есть проходить в тайне от народа. Обеспечить эту тайну в здании самого суда было, вероятно, трудно, поэтому суд «выехал» из своего помещения метров на двести в сторону, в здание Главного Управления КГБ. Да уж лучше бы сами следователи под председательством Тенуянца и судили, чем устраивать эту комедию!

Но все-таки само слово «суд» на меня как-то влияло. Теперь это был мой суд! Хватит читать и рассуждать о судах: «Здесь Родос — здесь прыгай!». Можно, конечно, было этот суд использовать как агитационную трибуну для разоблачения советского режима, стать как бы советским Петром Алексеевым. Но это совсем бессмысленно: закрытый суд — это маленький спектакль для своих людей, и моя речь стала бы важнейшей уликой обвинения и только. Но тогда какую же вообще роль я играю в этом процессе? Конечно, никакой, я статист. Так, может быть, бойкотировать этот суд, как я бойкотировал следствие? Притащат меня тогда туда, конечно, силой, но я могу сесть и молчать.

Вскоре размышления мои были нарушены. Дверь в камеру отворилась, и чья-то рука передала мне какую-то белую рубашку и потертый пиджачок. Майор Тенуянц оказался человеком слова, хотя, как я догадывался, вовсе не из чувства гуманности: это был мой театральный наряд для комедии суда, в которой мне отведена роль клоуна. Ничего не оставалось делать, как принять эти правила игры.

Морозное, но солнечное зимнее утро 23 февраля. Моя «дорога на эшафот» была очень короткой, всего в один коридор, соединявший здание тюрьмы со зданием Главного Управления КГБ. Я ждал, что увижу нечто подобное залу для судебных заседаний, но ошибся: это была просто большая комната в два окна, совсем неподалеку от кабинета Тенуянца. Было заметно, что в нее принесли из других кабинетов много стульев и столов, один из которых застелили красной материей, поставили для чего-то горшки с цветами и в угол комнаты все тот же фикус. «Кабаре!» — мелькнуло у меня. Но что они забыли сделать, так это снять большой портрет Железного Феликса. Он как бы показывал, что судят тут не судьи, а все тот же КГБ.

Когда меня ввели, в зале уже сидела «публика»: следователи из других отделов, охранники и еще какие-то в штатском, в общем, человек двадцать. Скамьей подсудимых были два стула, для меня и для Альберта, расставленные почему-то далеко друг от друга — видимо, для того, чтобы я его не мог во время суда задушить своими руками. Справа от главного стола располагался стол для обвинителя, слева для защиты, в центре столик для секретаря-машинистки. Все, кроме судей и Альберта, были уже на своих местах. Я заметил в самом углу, вдалеке, Сычева, Баймашева и Пирожкова, главный же режиссер, майор Тенуянц, почему-то отсутствовал. Через минуту ввели и Альберта. Он был все в той же военной гимнастерке и с волосами на голове, лицо его выражало что-то среднее между смущением и удовлетворенностью, меня он сначала не заметил. Неожиданно ко мне подсел еще какой-то человек, долговязый, с худым и бледным лицом: «Мултабаев, — тихо, с еле заметной ухмылкой, как будто извиняясь, произнес он. — Ваш защитник». Боже мой, еще и защитник! «Доверяете вы мне поддерживать вашу защиту на суде? С делом я ознакомлен». — «Ну да, конечно!» И он отсел.

Вдруг прозвучал колокольчик (и его тоже припасли!), и секретарша писклявым голосом тихо произнесла: «Суд идет, прошу всех встать!». И в этот момент из боковой двери вышли три человека, двое мужчин и одна женщина. Первый из вошедших мне показался совсем стариком, это был главный судья Боянов, казах или татарин по национальности. Лицо его было все в морщинах и совершенно безучастное. Одетый в синюю суконную гимнастерку, какие носили партийные работники в провинциях, шел он, несколько согнувшись. После долгого усаживания в центре красного стола достал он, наконец, из портфеля увесистые папки наших дел и тут же поспешно стал листать их, будто бы что-то отыскивая. Справа от него заняла место женщина: было видно, что чувствует она себя не совсем удобно, да и в руках у нее никаких бумаг нет. Слева — довольно молодой мужчина, как потом оказалось, начальник почты. Воцарилась тишина. Скрипучим и тихим голосом на чистом русском языке судья стал говорить, все время поглядывая в бумагу: «Выездная сессия Областного Суда под председательством Боянова, и народных заседателей. ».

— Будут ли отводы суду? Да уж какие отводы — крути быстрее! Некоторое время я с интересом вслушивался в то, что го-

ворилось на суде, но потом внимание мое стало рассеиваться, и я то и дело уходил в свои мысли. Это только в романах и в кинофильмах судьбоносные события происходят на каком-либо драматическом фоне, в жизни же все это просто и обыденно. Вот эти собравшиеся здесь, под портретом Дзержинского, люди, исполняющие роль судей, должны нас осудить на много лет лагерей. Понимают ли они, что они делают? Нет, конечно. Можно было заметить, что для них все это привычное дело. Они время от времени поглядывают на часы, видимо, поскорее хотят уйти домой, где, вероятно, их ждут уже к ужину их жены или мужья и дети, и процедура суда для них просто работа.

Чтение обвинительного заключения, составленного следователями, закончено.

Начинаются допросы обвиняемых. Альберт, конечно, признает себя виновным. Как хорошо заученный и уже, наверное, надоевший урок, он подтверждает все вопросы судьи и не только говорит «да» или «нет», но еще и старательно повторяет текст вопроса в обратном порядке: «Да, мы организовали подпольную антисоветскую группу «Тройка Пик», которая ставила своей целью. ». Было видно, что он уже много раз прежде это все повторял и сейчас его уже не волнует, что собственно он говорит. Тяжелейшей уликой против него был найденный во время неожиданного обыска пистолет, который он так и пожалел закопать в землю, а держал при себе в доме. Видимо, с этого пистолета-то все и началось: его просто выследили. Нина оказалась вообще ни при чем, она в следствии не участвовала. Мать Альберта, хотя и сидела в зале как свидетельница, но ей вопросы не задавали, а просто прочли ее показания: «Видела случайно. слышала случайно. ». Бедная мать, как же это, видимо, страшно — убивать своего родного сына!

Затем зачитали выдержки из показаний Юры Федорова, так называемые розовые бумажки. Они были присланы из Ленинградского КГБ, в них Юра представлен как случайный свидетель, но не соучастник. Видимо, эти бумажки и были той самой откупной данью — он оставался на свободе. Гену на суде также ни о чем не спрашивали, хотя он сидел тут же в зале, но не как обвиняемый — ведь он имел те самые спасительные пятнадцать лет.

Наконец принялись за меня, а у меня никакой тактики и не заготовлено.

— Признаете ли вы себя виновным?

Я не врал, я действительно считал, что перед своим народом, находящимся в руках советского террористического режима, я не виновен. Виновны те, кто создал эту систему. Я — не арестованный и обвиняемый, а «военнопленный». И это не суд, а расправа, перелицованная в комедию суда.

—Почему вы отрицали на следствии ваше участие в группе «Тройка Пик», когда следствием собраны неопровержимые улики против вас?

—Улики состоят лишь из показаний обвиняемого Асейко.

—Не только, — перебивает меня судья, — но и из собственноручных показаний свидетеля Федорова!

—Свидетеля Федорова на суде нет, и я не доверяю подлинности этих показаний!

Кусаться так кусаться.

—Вами был составлен текст вот этих здесь лежащих листовок, подтверждаете ли вы это? — задавая вопросы, судья как-то странно пощелкивает во рту языком, как бы прочищая зубы. Видимо, это застарелая его привычка от употребления «насса» * .

—Нет, не подтверждаю!

—Известно ли вам, что вашим отказом от чистосердечного признания своей вины вы ужесточаете решение суда по вашему делу?

—Я прошу суд принимать мои показания такими, как они есть, и не делать до окончания процесса заключений об их якобы неискренности.

Последовало еще несколько подобных вопросов, и наступила тишина.

—Какие вы хотите сделать дополнения к судебному следствию? — прозвучала дежурная фраза. И тут я нашелся:

—Прошу суд учесть, что в процессе следствия в «органах» я был подвергнут жестоким пыткам, противоречащим статьям советского Процессуального кодекса, поэтому я требую расследования этого должностного преступления. Кроме того, я предполагаю, что показания обвиняемого Асейко были вырваны у него подобными же пытками, и требую нового расследования всего дела.

Наступила опять пауза, но, как видно, для судьи мое заявление не было шокирующей новостью, это был старый степной волк, давно верой и правдой служивший советской власти.

— Суд учтет ваше заявление.

Поднимается прокурор. По лицу его можно было заметить

* «Насса» — жевательный табак казахов, состоящий из мелкого табака и золы. Щепотка «насса» закалывается под нижнюю губу. Кусочки табака засоряют зубы.

только одно — что пьет он безбожно: оно было красным, с отеками под глазами, и ничего, кроме желания прочесть без запинки написанный на бумажке текст, не выражало. Видно было, что этот маленький и полный человечек — демобилизованный военный, даже свои орденские колодки он надел перед заседанием на свой ведомственный френч, видимо, полагая, что без них он утратит свою значительность. Хриплым голосом он принялся читать, заметно было, что читал он этот текст до заседания не более одного раза, так как шел он у него плохо. На слове «конспиративной», он запнулся: «конс-кера. », «конс-тера. », но, наконец, одолел. И вот финал: он просит у суда «высшей меры» для вооруженного члена антисоветской группы Асейко, десять лет лагерей строгого режима для меня как для «идеолога» и направления в специальный интернат на перевоспитание для Гены Авдеева.

И вот дается слово защите. У Альберта, как видно, свой нанятый защитник. Он долго читает по бумажке, я как-то не вслушиваюсь в это монотонное чтение и замечаю, что, и судьи его тоже не слушают — они оживленно переговариваются между собой. Наконец, очередь доходит и до моего государственного защитника. Он вяло встает, на бледном лице его извинительная улыбка. Я приготавливаюсь внимательно слушать.

— Граждане судьи, я, конечно, присоединяюсь к благородному гневу государственного обвинителя, но прошу учесть молодость моего подзащитного.

Смысл слов дошел до меня, я не выдержал и завопил:

— У меня заявление к суду!

Этот мой выкрик сразу разбудил всех, уже задремавших в зале и за судейским столом. Заскрипели стулья, все глаза с какой-то опаской устремились на меня, как будто бы я сейчас брошу в них бомбу. Судья делает знак защитнику, и я продолжаю:

— От такой защиты я отказываюсь и буду вести защиту сам.

Все-таки чтение этих самых книжек о процессах кое-чему меня научило, я даже сам удивился своей прыти. Я почувствовал себя легко и свободно, как будто сбросил свой шутовской наряд и больше в комедии не участвую.

Все трое судей, как заговорщики, придвинулись друг к другу, и после перешептывания:

—Суд принял ваше заявление. Что вы можете сказать в свою защиту?

—Я могу сказать, что после сделанного мною заявления о

примененных ко мне пытках считаю, что судебный процесс должен быть прекращен!

— Вы ничего не хотите к этому добавить?

— Нет, этого достаточно.

— Тогда прения сторон продолжаются.

Оказывается, это были «прения сторон»! Хотя эта часть спектакля явно не удалась.

Я посмотрел на стенные часы — от начала процесса прошел только час.

— Обвиняемый Асейко, вам предоставляется последнее слово.

Альберт поднялся. Лицо его выглядело, как маска. Он начал совсем тихо и невнятно, я понимал только некоторые фразы из того, что он говорит:

— . я прошу предоставить мне возможность своей кровью искупить свои преступные действия и послать меня на фронт Отечественной войны.

Да, его все-таки окончательно сломали! Лишь потом мне стало известно, что после ареста ему сразу же стало понятно, что за кражу пистолета он так или иначе будет строго осужден, а тут еще ему стали то выдавать мамины передачи, то запрещать. Наконец, он рухнул, что-то признал. Тогда ему разрешили получать передачи от матери, оставили даже прическу и содержали в теплой комнате. Тут-то он весь вывернулся наизнанку. Это был «халиф на час».

Подняли и меня для последнего слова, а я ничего для этого не подготовил. Стою, молчу, наступила пауза, и я вижу, что все от меня чего-то ждут.

— Я немедленно подам жалобу в Верховный Суд! — умнее я ничего не мог придумать. Мне стало вдруг стыдно своих слов: ведь я как бы признал этот Верховный Суд как орган справедливости. Сел, а в голове: «Как низко и как все глупо!». Слышу, как объявляют, что суд удаляется на совещание. Это совещание происходило в соседней маленькой комнате, где обычно сидели машинистки. Ждать пришлось не очень долго — о чем совещаться, когда сценарий уже написан заранее. Буквально через пять минут все трое судей появляются снова в зале. Теперь уже все встают, приближается «оркестровая кода», приговор:

— Именем Казахской Советской Социалистической Республики.

Альберт получил по трем статьям, включая еще и статью за

кражу оружия, десять лет лагерей строгого режима с пятью годами поражения в гражданских правах. Несмотря на мои бойкоты следствию и суду, меня приговорили только к восьми годам лагерей строгого режима, без поражения в правах. Однако КГБ не забывает своих личных врагов: в моем лагерном деле были сделаны особые пометки, указывающие, что я остался «не разоружившимся врагом», что послужило основанием последние четыре года содержать меня в специальных лагерях, где были сконцентрированы особо опасные политические заключенные.

Уже через день меня опять с вещами повели по морозу на пересылочный пункт заключенных в Кокчетаве. Это была 11-я исправительно-трудовая колония — деревянные, довольно просторные бараки, сохранившиеся еще от каторжной тюрьмы царского времени. Примерно пять сотен заключенных должны были пилить лед на замерзшем озере и транспортировать его на склады городских холодильников, а летом сажать картофель и овощи. Встреча с людьми обрадовала меня, пошли разговоры, расспросы. Тут я впервые услышал, что меня величают «контриком», кличкой, введенной ЧК еще с двадцатых годов. Прежде всего я написал письмо маме, где радостно сообщил ей, что следствие закончено и я остался жив. Затем составил кассационную жалобу в Верховный Суд Казахской ССР, о которой я заявил на суде. Конечно, как потом оказалось, она была отклонена. Я знал, что эта исправительно-трудовая колония предназначена для местных заключенных с короткими сроками и я в ней лишь случайный гость, меня ждет другая страна: «Архипелаг ГУЛАГ» — лагеря строго режима.

Уже в конце первого дня меня вызвали на медицинский осмотр. В пылу битвы со следователями я и не замечал, что я совсем еще больной. Здесь, когда напряжение спало, я вдруг почувствовал, что еле волочу ноги: у меня беспрерывный кашель, озноб и постоянные боли в ногах. Меня обследовала пожилая женщина-доктор с выразительно-добрыми глазами. Были обнаружены двустороннее воспаление легких и септические поражения пальцев ног, после чего я оказался в больничной палате, на мягком и удобном матраце. Врач принесла лекарства, села рядом, положила мне ладонь на лоб и стала расспрашивать. Впервые я почувствовал человеческое тепло и участие, вспомнил маму, а она далеко-далеко. Мне стало страшно жалко себя, я не смог сдержать слез и стал рыдать, как ребенок, а врач все гладила меня по голове и молчала.

Суд присяжных НТВ / выпуск 26.09.2018 Окончательный Вердикт 27.09.2018 эфир / канал НТВ все выпуски передача / смотреть

Последний выпуск от: 01 .08.2018 Ожидаем эфир от: 26 .09.2018
Суд присяжных на НТВ — цикл судебных разбирательств основаных на реальных событиях. В каждом заседании приглашаются 12-ть присяжных, их главная задача выяснить виновен ли подсудимый, в противном случае — оправдать.

Председатель жюри Степанова Валерия Ивановича возглавляет 12 присяжных, которые обвиняя или оправдывая подсудимого, руководствуются не только законами, но и своим жизненым опытом. Даже зрители в зеле выслушивая свидетелей обвинения или защиты, осознают как трудно вынести решение, ведь это должно быть справедливое решение.

название: Суд присяжных Окончательный Вердикт
Год выпуска: 2018 / 2017 / 2016 / 2015 / 2011-2014
Жанр: Правовой телепроект
Страна: Россия / НТВ
Судья: Степанов Валерий Иванович

Выпуск от 01.08.2018 Пенсионер табуреткой проломил голову рэперу, который надругался над его внучкой

Совсем Не загружается видео? или просто Долго грузится? . Рекомендуемый браузер Chrome

Суд присяжных НТВ
Смотреть онлайн в хорошем качeстве

смените качество в правом нижнем углу плеера.

Встать, суд идет

Вчера состоялось любопытное мероприятие — первое заседание, а по сути, презентация Клуба имени Замятнина. Видные юристы попытались объяснить собравшейся прессе специфику российской судебной системы. Я там тоже коротко выступил — можно сказать, обострил дискуссию.

Знаете, чем судьи отличаются от простых смертных? Я узнал сравнительно недавно, сильно удивился и теперь хочу поделиться своим удивлением.

Оказывается, если, например, районный судья переходит на работу в областной суд, он не сдает дела преемнику. Там действуют другие правила: сначала арбитр должен закончить все процессы, в которых занят. То есть, переход растягивается на несколько месяцев, а иногда и на год.

Скажу вам по секрету, если какой-нибудь замминистра или даже целый министр уходит на повышение, передача дел в лучшем случае займет пару-тройку дней. Потом — все: «Мой мобильный у тебя есть, звони, если что». Никто никому, конечно, не звонит.

Согласитесь, такой порядок вполне можно считать спецификой.

Беда в том, что мы с вами, как правило, не знаем всех этих нюансов и относимся к судьям, как к людям со стандартной ответственностью. А она у них повышенная.

Тема первого заседания объявлена не была, но я бы ее сформулировал так: о справедливости вердиктов. Как выяснилось, со справедливостью тоже не все просто.

Например, если два человека совершают одно и то же преступление, они должны получать одинаковое наказание или нет? На первый взгляд, вопрос простой. Но теперь представьте, что первый преступник — одинокий мужчина, а второй — отец-одиночка, усыновивший пятерых детей, и все находятся у него на иждивении. А ситуации, когда обвиняемые отличаются друг от друга по разным параметрам, — сплошь и рядом. То есть, однозначного ответа на этот простой вопрос все-таки нет.

Прозвучал другой пример: должна ли в ходе судебного процесса устанавливаться истина или судья должен выступать только как модератор — давать высказаться стороне защиты и стороне обвинения?

Американская судебная система предполагает, что арбитр до известной степени пассивен — истина его не интересует, он только следит за процессом, чтобы ничьи права не были нарушены. У романо-германского варианта правосудия, к которому относится российское, другие традиции — наши судьи являются полноправными участниками процесса и стараются досконально разобраться в ситуации. Например, могут сами инициировать вызов свидетеля, даже если прокурор и адвокат слушать его не желают.

Честно говоря, в какой-то момент у меня голова пошла кругом, потому что эксперты заставили меня усомниться в тех вещах, которые казались совершенно ясными. Но, видимо, организаторы Клуба имени Замятнина как раз и хотели продемонстрировать, что правосудие — тонко настраиваемая материя, очень сложный организм и с моими чисто обывательским подходом о нем лучше не рассуждать.

Насколько я понял идею, юридическое сообщество задалось целью разъяснить нам особенности российской судебной системы. Однако я решил перестраховаться и попросил хорошо известного вам доктора юридических наук, профессора, заведующего кафедрой уголовного процесса, правосудия и прокурорского надзора юрфака МГУ Леонида Головко рассказать о смысле прошедшего и всех будущих заседаний. Леонид Головко не случайно сидит в центре — именно его доклад был основным. Он же подводил итоги первого заседания Клуба.

— Основная проблема заключается в сложности коммуникации между профессиональным юридическим сообществом, в частности судейским, и СМИ, которые в свою очередь формируют общественное мнение.

Судьи не вправе комментировать свои решения, объяснять их логику, за исключением, разумеется, мотивировочной части решения, которая по понятным причинам адресована не обществу, а сторонам процесса (а также вышестоящим судебным инстанциям в случае обжалования решения) и имеет скорее профессионально-технический характер. Таковы жесткие процессуальные правила и иными они быть не могут, иначе судья перестанет быть судьей и превратится в публичного спикера. На правосудии тогда можно ставить крест.

С другой стороны, СМИ и общество нуждаются в разъяснениях. За неимением таковых они часто обращаются, допустим, к адвокатам, чья профессиональная деятельность направлена не на предоставление объективной информации, а на защиту своих клиентов, в том числе в информационном поле.

Поэтому часто возникает ситуация, когда судьям есть что сказать, они раздражены подачей информации, искажением реальной подоплеки того или иного процесса, но сделать ничего не могут, отказываясь от любых контактов с журналистами, так как вынуждены строго следовать закону и правилам профессиональной этики.

В результате в обществе растет недоверие к суду, возникают разного рода популистские идеи, наивные предложения типа «даешь независимый суд», «надо заменить всех судей» и т. п.

В этом смысле идея Клуба имени Замятнина — это создание площадки для диалога между СМИ и судейским сообществом, обсуждения актуальных тем и проблем, преодоления навязших в зубах штампов и клише о судебной деятельности. Если судьи не могут по профессиональным причинам вступать в дискуссии по поводу тех или иных конкретных дел и решений, тенденций в судебной практике и т. п., то это иногда вполне по силам ученым, экспертам и т. п., которые прекрасно понимают логику работы правовых институтов, но не связаны жесткими корпоративными ограничениями. При условии, конечно, что эксперты являются объективными и незаинтересованными, а не лоббируют интересы того или иного клиента.

Работа предстоит трудная и кропотливая. Но идея интересна и полезна.

А выступил я в защиту журналистов, после того как нам показали несколько видеосюжетов какого-то федерального канала как пример бестактности телерепортеров, которые выносили приговор всей судебной системе на основании коротких интервью тех, кто обижен решением.

Я сказал, что когда происходит какое-то событие, связанное с судом — например, задержание известного человека, арест, суд или вынесение приговора, то любая редакция старается оперативно получить комментарий. Судьи и прокуроры в силу разных причин общаться с прессой отказываются. Зато адвокаты откликаются охотно — они не связаны законом или нормами адвокатской этики.

Есть и чисто коммерческая причина готовности прокомментировать все, что угодно — чем известнее адвокат, тем больше он зарабатывает. В итоге сначала журналисты, а потом и мы с вами получаем искаженное представление о процессе.

Мне показалось, что эксперты меня услышали и призадумались. Хотя какие выводы они сделают, мне пока неведомо. Но постараюсь разузнать.

Юридическое сообщество было представлено авторитетными юристами (на верхнем фото, слева направо):

Олег Ефросинин, главный редактор Российского агентства правовой и судебной информации (РАПСИ);

Павел Яни, главный редактор журнала «Уголовное право», профессор юридического факультета МГУ;

Игорь Пастухов, адвокат юридической фирмы «ЮСТ»;

Леонид Головко, профессор юридического факультета МГУ;

Елена Поворова, заместитель главного редактора журнала «Судья», ответственный секретарь Клуба имени Замятнина;

Виктор Момотов, судья Верховного Суда РФ, председатель Совета судей РФ;

Михаил Шалумов, судья Верховного Суда РФ в почетной отставке;

Павел Одинцов, начальник Управления по взаимодействию с общественностью и средствами массовой информации Верховного Суда РФ.

Темы заседаний намечаются интересные: о независимости суда, об обвинительном уклоне, о судебной статистике, о загруженности судов, о Европейском суде по правам человека и так далее. Если меня и в дальнейшем будут приглашать на заседания Клуба, то я, конечно, с удовольствием поучаствую. А потом расскажу вам, как все прошло.